Хотелось есть, спать и танцевать

Несколько дней до Победы... Какими они были для нашей героини? Удивительно, но она накануне Великого праздника ослепла. «Ничего не вижу», – признавалась девушка руководству Куйбышевского завода. Что случилось? Какой диагноз? Острое малокровие. Необходимо правильно питаться. А затем еще и малярия скосила. Евдокии Семеновне Аксеновой уже девяносто один год, знаете, ее рецепт долголетия прост: «Голодом заморенная, трудом закаленная». – Евдокия Семеновна, до Победы три дня, а у Вас вдруг такое несчастье – видеть перестали? – Сказали, острая анемия, отправили в срочном порядке в центр Куйбышева, на работу в столовую. Поваром, готовить для своих же рабочих. Иду по улице, а народ уже празднует нашу По­беду. Там я отъелась (смеется). – Домой в Чеховский район вернулись не сразу... – Меня еще на Ленинград­ский завод отправили. Моя война, моя победа – всё прошло в цехах заводских. Еще на месяц в Каре­лии были, заготовкой дров за­нимались. Лес рубили... Трудом меня, действительно, закалили на всю жизнь. – Первые свои рабочие дни помните? – Еще бы... В 15 лет я при­шла на венюковский завод, взя­ли меня помощницей лаборант­ки в центральную химическую лабораторию. Радости было, что взяли, доверили. Мне нужно было помогать маме, у нее шесте­ро детей, я самая старшая. Отец у нас рано умер – в 42 года. Он в свое время в 1914 году защищал Кремль, тогда напали интервен­ты. Пять пуль в грудь получил папа. Как он выжил, не понятно. Причем, в Кремлевской больни­це у него три пули изъяли, а две остались, потому что одна была около сердца, другая – рядом с легким. Удивительно, что он еще до 42 лет дожил. Нам тоже доста­лось, хотя и не воевали... – В сорок первом Вас эвакуировали? – Весь завод эвакуировали. Мы уже с 40-го начали выпу­скать пулеметы ДШК, готови­лись явно к войне. Позже эти пулеметы нашли самое широкое применение: их использовали и пехота, и военно-воздушные, и военно-морские силы. Однажды всех вызвали и прочли приказ: эвакуация в Куйбышев – эше­лон под номером семь. Сначала станки, всю технику отправили, а потом уже и нас. Помню, сорок с лишним дней добирались до места. До Куйбышева война не дошла, лишь самолеты-развед­чики над нами порой летали, но их тут же сбивали. Меня распре­делили в гальванический цех, плюс еще и в корректировщики. Поселили в землянках, а в них сбиты были трехэтажные нары, чтобы спать. Там еще более-ме­нее жилось, а вот когда в бара­ки перевели, мы там замерзали жутко. Потом построили обще­житие на паровом отоплении и даже клуб. Мы туда на танцы бегали. Молодые же были! Да, война, да, работали до седьмого пота, спать хотелось, есть хоте­лось, а танцевать хотелось еще больше! – На танцы хочется приодеться... – О! Нам в качестве премии вручили модельные туфельки и платья сшили белые... Потом называл нас директор завода не иначе, как наши лебедушки. – А премировали за что? – Пришли шесть с половиной метров болванки из легированной стали, их нельзя было исполь­зовать для стволов пулемета. А надо было сделать. Помню, директор вызывает инженера гальванического цеха Дину Мартьяновну – и вопрос в лоб: «Кто может за двенадцать часов сделать семьдесят две пробы?» Дина Мартьяновна отвечает: «Кроме Дуси Лудановой (это моя фамилия в девичестве) ни­кто не сделает. Только она уже свои двенадцать часов отработа­ла, отдыхает». Вызвали, просят, надо, мол, девчонки. Все сделали. Справились с работой. Директор Федор Капитонович хитро так смотрит: «Танцевать-то любите?» «Ох, любим, Федор Капитоно­ вич, ой, как любим». Вот он и велел нам выписать модельные туфельки, пару белых носочков, да еще нам и по платью с Шуркой подружки сшили. Красивые мы были! Материал на платье нам Ваня Афанасьев достал... Как же я его потом долго искала, Ваню-то, так и не нашла... – Кто же он был, Ваня, жених? – Нет. Его с фронта демоби­лизовали, ранен был. Осколок попал в левую руку, поэтому он на заводе кладовщиком работал. Простой, хороший парень. Меж­ду прочим, ваш коллега! – ??? – Да-да. В сорок первом он окончил третий курс Москов­ского института журналисти­ки. Мечтал быть журналистом. Говорил, что после войны обя­зательно восстановится и окон­чит институт. Знаете, потом я все газеты покупала, надеялась увидеть его фамилию. Накуплю, читаю и вновь в киоск. Увы, так и не нашла фамилию Ванечки. Может, он передумал, не стал журналистом. – Самыми сложными какие были годы? – Сорок второй и третий. Голодали очень. Похлебка из лебеды – это разве еда? Бегали на речку Самарку дикий лук собирать, многие ведь заболели цингой. Пучками лук этот вы­давали. Думаете, я просто так анемию заработала? Гемоглобин упал вовсе. Зато в столовой по­том отъелась. Когда восстанови­лась, уже война закончилась... Домой рвалась, надо было ма­тери помочь. Да тут еще несча­стье – дом сгорел. Тоже сложное время. Наверное, спас Володя Аксенов. Он влюбился в меня, и ничего его не остановило. Ни наш разрушенный дом, ни мои сестренки мал мала меньше, ни больная мама. – А если начать жизнь сначала? – Ничего бы не меняла. Меня часто к студентам приглашают, они вопросы задают разные. И я им говорю – работы не бойтесь, учитесь делать все своими рука­ми. Я и два подвала сама сделала, и гараж построила, а Володень­ка у меня подсобным рабочим был. Стаж у меня шестьдесят пять лет – официальный. На са­мом деле куда больше! Хотите дожить, как я, до девяноста лет? Трудитесь! Вот мой совет. Ирина МАЗУРИНА